Фридрих Ницше. Несвоевременные размышления: "Шопенгауэр как воспитатель" -
37 >
которые еще недавно казались ему самым человечным его достоянием, свои
искусства и науки, преимущества своей утонченной жизни, - он бьет кулаком о
стены, в тени которых он так выродился, и громко требует света, солнца, леса
и скал. И когда он восклицает: "Одна лишь природа хороша, и только
естественный человек человечен!", то он презирает себя и стремится уйти от
себя. В этом настроении душа готова к самым ужасным решениям, но вместе с
тем вызывает из своих глубин все наиболее благородное и редкое.
Человек Гете не представляет столь грозной опасности, и есть даже в
известном смысле корректив и квиетив именно к тем опасным возбуждениям,
которым подвержен человек Руссо. Гете сам в юности всем своим любвеобильным
сердцем был привязан к евангелию доброй природы; его Фауст был высшей и
смелейшей копией человека Руссо, по крайней мере поскольку нужно было
изобразить последнего в его голоде по жизни, в его недовольстве и тоске, в
его общении с демонами сердца. И теперь посмотрите, что рождается из всего
этого скопления туч - наверно уже не молния! Здесь именно и сказывается
новый образ человека, - человека Гете. Можно было бы подумать, что Фауст
проходит через эту всюду стесненную жизнь, как ненасытный бунтарь и
освободитель, как сила, отрицающая из благости, как подлинный религиозный и
демонический гений переворота, - в противоположность к его совсем не
демоническому спутнику (хотя он и не может избавиться от этого спутника и
должен одновременно и пользоваться скептической злобностью и отрицанием
последнего, и презирать их - как это есть трагическая судьба всякого бунтаря
и освободителя). Но подобное ожидание не оправдывается; человек Гете
покидает здесь человека Руссо; ибо он ненавидит все насильственное, всякий