Соломон Волков. Диалоги с Иосифом Бродским -
28 >
принцип метафизической музыки, о котором мы уже говорили. Конечно, в
предсказуемости есть определенный плюс. Но лично я всегда норовил смыться,
чтобы не превратиться в жертву инерции.
СВ: Ну не так уж много в вашей жизни предсказуемых ситуаций,
скорее наоборот. Да и время было такое, с постоянными политическими
всплесками и зигзагами. Особенно при Сталине, когда над средним
интеллигентом нависала то одна, то другая смертельная угроза. Вы помните,
скажем, как в вашей семье обсуждали "ждановское" постановление ЦК о Зощенко
и Ахматовой?
ИБ: Нет, это прошло мимо меня - ну, шесть лет мне тогда было! Из
тех лет у меня сохранилось другое яркое воспоминание - мой первый белый
хлеб, первая французская булочка, которую я укусил. Война недавно кончилась.
Мы были у маминой сестры, у тетки моей - Раисы Моисеевны. И где-то они
раздобыли эту самую булочку. И я стоял на стуле и ел ее, а они все смотрели
на меня. Вот это я запомнил.
СВ: А более позднюю кампанию, в 1948 году, помните? Против
Прокофьева, Шостаковича и других композиторов?
ИБ: Про это я читал в газетах. Помню, как осуждали Вано Мурадели
и его оперу "Великая дружба". Но я не очень-то соображал, о чем все это. В
семье у нас об этом не говорили. Но я помню разговоры о "ленинградском
деле". Отец говорил, что Попков был хороший человек.
СВ: Про Попкова многие ленинградцы вспоминали, что он был
толковым организатором. И в частности, неплохо проявил себя во время
блокады. Кроме того, утверждали, что он не был антисемитом. Во время
расследования "ленинградского дела" это, говорят, было поставлено ему
Сталиным в вину. И в связи с этим я хочу спросить у вас вот о чем: как вы