Иосиф Бродский. Из книги эссе. Переводы с английского -
9 >
концов, он разговаривает с женщиной, с которой провел много лет: он знает ее
достаточно хорошо, чтобы понять, что она не одобрила бы трагическое тремоло.
Конечно, он знает, что говорит в безмолвие; паузы, которыми перемежаются его
строки, наводят на мысль о близости этой пустоты, которая делается до
некоторой степени знакомой -- если не сказать обитаемой -- благодаря его
вере, что "она" может быть где-то там. И именно ощущение ее присутствия
удерживает его от обращения к экспрессионистским приемам, изощренной
образности, пронзительным лозунгам и т.п. Той, которая умерла, также не
понравилась бы и словесная пышность. Монтале достаточно стар, чтобы знать,
что классически "великая" строчка, как бы ни был безупречен ее замысел,
льстит публике и обслуживает, в сущности, самое себя, тогда как он
превосходно сознает, кому и куда направлена его речь.
При таком отсутствии искусство делается смиренным. Несмотря на весь наш
церебральный прогресс, мы еще склонны впадать в романтическое (а
следовательно, равно и реалистическое) представление, что "искусство
подражает жизни". Если искусство и делает что-нибудь в этом роде, то оно
пытается отразить те немногие элементы существования, которые выходят за
пределы "жизни", выводят жизнь за ее конечный пункт, -- предприятие, часто
ошибочно принимаемое за нащупывание бессмертия самим искусством или
художником. Другими словами, искусство "подражает" скорее смерти, чем жизни;
то есть оно имитирует ту область, о которой жизнь не дает никакого
представления: сознавая собственную бренность, искусство пытается одомашнить
самый длительный из существующих вариант времени. В конечном счете искусство
отличается от жизни своей способностью достичь той степени лиризма, которая