Иосиф Бродский. Из книги эссе. Переводы с английского -
65 >
своем бытовании птицей. Никакое движение ее души, иначе говоря "взмах
крыла", не может улучшить ее конечной судьбы в этом лесу. Чей это лес, я
полагаю, мы знаем: на одной из его ветвей птице в любом случае предстоит
окончить свой путь, и "шесток" дает ощущение, что этот лес хорошо
структурирован: это замкнутое пространство, что-то вроде курятника, если
угодно. Так что наша птица обречена; никакое обращение в последнюю минуту
("sleight", ловкость рук -- трюкаческий термин) невозможно хотя бы потому,
что певец слишком стар для любого проворного движения. Но, хоть и стар, он
все еще может петь.
И в третьей строфе перед нами поющая птица: перед нами сама песня,
последняя песня. Это потрясающе широкий жест. Посмотрите, как каждое слово
здесь отсрочивает следующее. "The last"(отблеск) -- цезура -- "of the light"
(cвета) -- цезура -- "of the sun" (солнца) -- конец строчки, представляющий
собой большую цезуру, -- "That had died" (Что умерло) -- цезура -- "in the
west" (на западе). Наша птица / певец прослеживает отблеск света до его
исчезнувшего источника. Вы почти слышите в этой строчке старую добрую
"Шенандоа", песню отправлявшихся на закат. Задержание и откладывание здесь
ощутимы. "Отблеск" не конец, и "света" не конец, и "солнца" тоже не
окончание. И даже "что умерло" не окончание, хотя ему следовало бы быть
таковым. Даже "на западе" не конец. Перед нами песня продлившихся света,
жизни. Вы почти видите палец, указывающий на источник и затем в широком
круговом движении последних двух строк возвращающийся к говорящему в "Still
lived" (еще жил) -- цезура -- "for one song more" (для еще одной песни) --
конец строки -- " In a thrush's breast" (В груди дрозда). Между "отблеском"
и "грудью" наш поэт покрывает громадное расстояние: в ширину континента,