Иосиф Бродский. Из книги эссе. Переводы с английского -
44 >
толпой разъяренных менад, чьими обнаженными прелестями пренебрег, блюдя обет
целомудрия, данный им после гибели Эвридики), указывает на моногамный
характер страсти, по крайней мере этого поэта. Хотя, в отличие от
монотеистов позднейших эпох, древние не слишком высоко ставили моногамность,
следует отметить, что они не впадали и в противоположную крайность и в
верности усматривали особую добродетель своего главного поэта. В общем,
помимо возлюбленной, женское общество поэта древности ограничивалось лишь
его Музой.
Они отчасти совпадают в современном сознании; но не в античности,
поскольку Муза вряд ли была телесна. Дочь Зевса и Мнемозины (богини памяти),
она была лишена осязаемости; для смертного, в частности для поэта, она
обнаруживала себя единственно голосом: диктуя ему ту или иную строчку.
Другими словами, она была голосом языка; а к чему поэт действительно
прислушивается -- это к языку: именно язык диктует ему следующую строчку. И,
возможно, сам грамматический род греческого слова "глосса" ("язык")
объясняет женственность Музы.
Те же ассоциации вызывает женский род существительного "язык" в латыни,
французском, итальянском, испанском и немецком. По-английски, впрочем,
"язык" среднего рода; по-русски -- мужского. Однако, каким бы ни был его
род, привязанность к языку у поэта моногамна, ибо поэт, по крайней мере в
силу профессии, одноязычен. Можно было бы даже утверждать, что вся его
верность достается Музе, о чем свидетельствует, например, байроновский
вариант романтизма -- но это было бы верно, только если бы язык поэта
действительно определялся его выбором. На самом деле язык -- это данность, и
знание того, какое полушарие мозга имеет отношение к Музе, было бы ценно,