Иосиф Бродский. Из книги эссе. Переводы с английского -
37 >
созерцает. И чем больше на него давит завтрашний день, тем упрямее он
становится. В этом упрямстве есть чрезвычайная ценность: если повезет, оно
может достичь такой силы и концентрации, что мы и вправду получим
замечательное произведение (читающая публика и издатели чувствуют это и --
как я уже сказал -- следят за литературой изгнанников).
Однако чаще это упрямство преобразуется в монотонную ностальгию,
которая является, грубо говоря, простым неумением справляться с реальностью
настоящего и неопределенностью будущего.
Можно, конечно, несколько поправить дело, изменив манеру изложения,
сделав ее более авангардной, приправив вещь доброй долей эротики, насилия,
сквернословия и т. д. по примеру наших конкурентоспособных коллег. Но
стилистические сдвиги и новации сильно зависят от состояния литературного
языка в отечестве, связи с которым не были порваны. Что касается приправы,
то ни один писатель, будь он изгнан или нет, никогда не признает влияния на
себя современников. Возможно, дополнительная истина состоит в том, что
изгнание замедляет стилистическую эволюцию писателя, что оно делает его
более консервативным. Стиль -- не столько человек, сколько его нервы, и в
целом изгнание предоставляет человеческим нервам меньше раздражителей, чем
отечество. Это положение, следует добавить, немного беспокоит изгнанного
писателя не только потому, что он считает существование "там" более
подлинным в сравнении с собственным (по определению и со всеми вытекающими
или воображаемыми последствиями для нормального литературного процесса), но
и потому, что в его уме живет подозрение насчет маятникообразной
зависимости, или соотношения, между тамошними раздражителями и его родным
языком.
В изгнании оказываешься по ряду различных причин и под влиянием