Иосиф Бродский. Из книги эссе. Переводы с английского -
30 >
Если это означает, что мы должны говорить сами с собой, тем лучше: не для
нас, но, возможно, для литературы.
Нравится это изгнанному писателю или нет, но Gastarbeiter и беженцы
любого типа лишают его ореола исключительности. Перемещенные и неуместные --
суть общее место нашего столетия. А общее у нашего изгнанного писателя с
Gastarbeiter или политическим беженцем -- то, что в обоих случаях человек
бежит от худшего к лучшему. Истина заключается в том, что из тирании
человека можно изгнать только в демократию. Ибо старое доброе изгнание --
нынче совсем не то, что раньше. Оно состоит не в том, чтобы отправиться из
цивилизованного Рима в дикую Сарматию или выслать человека, скажем, из
Болгарии в Китай. Нет, теперь это, как правило, -- переход от политического
и экономического болота в индустриально передовое общество с новейшим словом
о свободе личности на устах. И следует добавить, что, возможно, дорога эта
для изгнанного писателя во многих отношениях подобна возвращению домой,
потому что он приближается к местонахождению идеалов, которыми все время
вдохновлялся.
Если бы мы захотели определить жанр жизни изгнанного писателя -- это
была бы трагикомедия. Благодаря своему предыдущему воплощению, он способен
почувствовать социальные и материальные преимущества демократии гораздо
острее, чем ее уроженцы. Однако точно по этой же причине (главным
сопутствующим результатом которой является языковой барьер) он оказывается
совершенно неспособным играть сколько-нибудь значительную роль в этом новом
обществе. Демократия, в которую он прибыл, дает ему физическую безопасность,
но делает его социально незначительным. А именно отсутствие значимости ни
один писатель, будь он в изгнании или нет, не может принять.