Иосиф Бродский. Поэт и проза -
7 >
Биография с ним только совпала, на него -- эхом -- откликнулась. Он, тембр
этот, явственно различим уже в "Юношеских стихах":
Моим стихам, написанным так рано,
Что и не знала я, что я -- поэт...
Это уже не рассказ про себя: это -- отказ от себя. Биографии не
оставалось ничего другого, кроме как следовать за голосом, постоянно от него
отставая, ибо голос -- перегонял события: как-никак, скорость звука. Опыт
вообще всегда отстает от предвосхищения.
Но дело не только в опыте, отстающем от предвосхищения; дело в
различиях между искусством и действительностью. Одно из них состоит в том,
что в искусстве достижима -- благодаря свойствам самого материала -- та
степень лиризма, физического эквивалента которому в реальном мире не
существует. Точно таким же образом не оказывается в реальном мире и
эквивалента трагическому в искусстве, которое -- трагическое -- суть
оборотная сторона лиризма -- или следующая за ним ступень. Сколь бы
драматичен ни был непосредственный опыт человека, он всегда перекрывается
опытом инструмента. Поэт же есть комбинация инструмента с человеком в одном
лице, с постепенным преобладанием первого над вторым. Ощущение этого
преобладания ответственно за тембр, осознание его -- за судьбу.
Возможно, что этим частично и следует объяснять обращение поэта к
прозе, особенно -- к автобиографической прозе. В цветаевском случае это,
конечно же, не попытка переверстать историю -- слишком поздно: это, скорее,
отступление из действительности в доисторию, в детство. Однако это не
"когда-еще-все-известно", но "еще-ничего-не-началось", детство зрелого
поэта, застигнутого посредине его жизни жестокой эпохой. Автобиографическая
проза -- проза вообще -- в таком случае всего лишь передышка. Как всякое