Иосиф Бродский. Поэт и проза -
3 >
предается наравне с простыми смертными) в свою очередь выглядят естественней
в прозе. "История пугачевского бунта", "Капитанская дочка" -- какие,
казалось бы, благодарные сюжеты для романтических поэм! и особенно в эпоху
романтизма... Кончается, однако, тем, что на смену роману в стихах все чаще
приходят "стихи из романа". Неизвестно, насколько проигрывает поэзия от
обращения поэта к прозе; достоверно только, что проза от этого сильно
выигрывает.
Может быть, лучше, чем что-либо другое, на вопрос, почему это так,
отвечают прозаические произведения Марины Цветаевой. Перефразируя
Клаузевица, проза была для Цветаевой всего лишь продолжением поэзии, но
только другими средствами (т. е. тем, чем проза исторически и является).
Повсюду -- в ее дневниковых записях, статьях о литературе, беллетризованных
воспоминаниях -- мы сталкиваемся именно с этим: с перенесением методологии
поэтического мышления в прозаический текст, с развитием поэзии в прозу.
Фраза строится у Цветаевой не столько по принципу сказуемого, следующего за
подлежащим, сколько за счет собственно поэтической технологии: звуковой
аллюзии, корневой рифмы, семантического enjambement, etc. То есть читатель
все время имеет дело не с линейным (аналитическим) развитием, но с
кристаллообразным (синтетическим) ростом мысли. Для исследователей
психологии поэтического творчества не отыщется, пожалуй, лучшей лаборатории:
все стадии процесса явлены чрезвычайно крупным -- доходящим до лапидарности
карикатуры -- планом.
"Чтение, -- говорит Цветаева, -- есть соучастие в творчестве". Это,
конечно же, заявление поэта: Лев Толстой такого бы не сказал. В этом
заявлении чуткое -- по крайней мере, в меру настороженное -- ухо различит