Иосиф Бродский. Поэт и проза -
16 >
декоративный, чтобы не сказать салонный аспект фольклора, столь успешно
разработанный тем же Клюевым, Цветаева силой обстоятельств была вынуждена
прибегнуть к той же механике, которая является самой сущностью фольклора; к
безадресной речи. Как в стихах, так и в прозе мы все время слышим монолог;
но это не монолог героини, а монолог как результат отсутствия собеседника.
Особенность подобных речей в том, что говорящий -- он же и слушатель.
Фольклор -- песнь пастуха -- есть речь, рассчитанная на самого себя, на
самое себя: ухо внемлет рту. Так, через слышание самого себя, и происходит
процесс самопознания языка. Но как бы и чем бы ни объяснять генеалогию
цветаевской поэтики, степень ответственности, налагаемая ее плодами на
читательское сознание, превосходила -- и превосходит до сих пор -- степень
подготовленности русского читателя к принятию этой ответственности (с
требования которой и начинается, должно быть, разница между фольклором и
авторской литературой). Даже защищенный броней догмы или не менее прочной
броней абсолютного цинизма, он оказывается беззащитным перед высвечивающим
его совесть светом искусства. Неизбежность связанного с этим предполагаемого
разрушительного эффекта осознается примерно одинаково как пастырями, так и
самим стадом, и собрания сочинений Цветаевой не существует и по сей день ни
вне, ни внутри страны, на языке народа которой она писала. Теоретически,
достоинство нации, униженной политически, не может быть сильно уязвлено
замалчиванием ее культурного наследия. Но Россия, в отличие от народов
счастливых существованием законодательной традиции, выборных институтов и т.
п., в состоянии осознать себя только через литературу, и замедление
литературного процесса посредством упразднения или приравнивания к