Иосиф Бродский. Поэт и проза -
11 >
рифма в стихотворении.) Служенье Муз прежде всего тем и ужасно, что не
терпит повторения: ни метафоры, ни сюжета, ни приема. В обыденной жизни
рассказать тот же самый анекдот дважды, трижды -- не преступление. На бумаге
же позволить это себе невозможно: язык заставляет вас сделать следующий шаг
-- по крайней мере, стилистически. Естественно, не ради вашего внутреннего
(хотя впоследствии оказывается, что и ради него), но ради своего
собственного стереоскопического (-фонического) благополучия. Клише --
предохранительный клапан, посредством которого искусство избавляет себя от
опасности дегенерации.
Чем чаще поэт делает этот следующий шаг, тем в более изолированном
положении он оказывается. Метод исключения в конечном счете обычно
оборачивается против того, кто этим методом злоупотребляет. И если бы речь
не шла о Цветаевой, в обращении поэта к прозе можно было бы усмотреть своего
рода литературную "nostalgie de la boue", желание слиться с (пишущей)
массой, стать, наконец, "как все". Мы, однако, имеем дело с поэтом, с самого
начала знавшим, на что идет, или: куда язык ведет. Мы имеем дело с автором
слов "Поэт издалека заводит речь / Поэта далеко заводит речь...", мы имеем
дело с автором "Крысолова". Проза для Цветаевой отнюдь не убежище, не форма
раскрепощения -- психического или стилистического. Проза для нее есть
заведомое расширение сферы изоляции, т. е. -- возможностей языка.
Это -- единственное направление, в котором уважающий себя литератор
только и может двигаться. (По сути дела, все существующее искусство уже --
клише: именно потому, что уже существует.) И постольку, поскольку литература
является лингвистическим эквивалентом мышления, Цветаева, чрезвычайно далеко
заведенная речью, оказывается наиболее интересным мыслителем своего времени.